КРАТКИЙ ОБЗОР ГРУЗИНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
После так называемого «Золотого века», связанного с именем гениального поэта Шота Руставели (XII в.) — грузинская литература истощилась и замерла на целые века. Ею занимались такие, лишенные политических способностей цари, как Теймураз, Вахушт и др. Только XVIII век создал более или менее благоприятные условия для частичного возрождения. В это время выдвинулась своеобразная фигура поэта Бесика (Виссарион Габашвили).
В известные периоды грузинская литература испытывала сильное влияние персидской литературы. Корни основных мотивов поэзии любви Бесика Габашвили находятся в персидской поэзии.
Конец восемнадцатого и первый период девятнадцатого века для грузинской литературы ознаменовался перекрестным влиянием Запада и Востока. В поэзии Александра Чавчавадзе воплощались, как «томная страсть» персидской поэзии, так и тонкость французско-гальской лирики. В грузинской поэзии беззаботное пение соловья, кружившегося над вечной розой, постепенно уступало место общественным мотивам.
Романтизм Запада в его подъемной и упадочнической вариациях утвердился и в грузинский литературе первой половины Х1Х-го века. Характерные черты этого романтизма выявляло творчество поэтов Ал. Чавчавадзе, Григория Орбелиани, Ник. Бараташвили и Вахтанга Орбелиани, заключавшиеся в создании мира романтических грез, идеализации героизма прошлого, и с другой стороны в пристрастии к отвлеченному философскому пессимизму.
Романтизм исчерпал поэт Бараташвили, в крайнем пессимизме которого, кроме своеобразного философского осознания «суетности бытия», звучали сильные националистические ноты. Это, естественно, так как русский царизм превратил Грузию в свою губернию. Однако, утверждение русской власти имело и своеобразные плюсы: оно отрывало страну от культурной гегемонии азиатчины и приобщало к более развитым идеям европеизма.
Феодальное дворянство сразу не смогло освоиться с этим обстоятельством. Недовольство его боевых элементов вылилось в тайном, провалившемся заговоре 1832 г. Этот круг социальных чувств нашел отражение и в литературе. В известной степени эти настроения лежали в основе пессимизма Бараташвили, хотя впоследствии он примирился с действительностью, созданной русской бюрократией, и даже начал оправдывать ее. И дворянское сословие в целом, сперва недовольное, потом приспособилось к бюрократическому строю, извлекло из него определенные выгоды, отдавая своих детей в чиновники.
В течение почти всего девятнадцатого века знамя прошлого, традиции феодальной общественности нес поэт Григорий Орбелиани. В борьбе поколений, разыгравшейся в 60-х годах прошлого века, ой был мишенью, со стороны нарождающейся буржуазии и оплотом дворянско-бюрократических слоев. Во второй же половине XIX-го века романтизму противопоставляется реализм, что было вызвано изменениями в общественной жизни, отражавшими новые явления в экономической жизни страны.
Литературная борьба 60-х годов прошлого столетия, известная под названием борьбы поколений, была вызвана необходимостью социального сдвига; закостенелый феодальный строй рушился, и постепенно разраставшийся торговый капитал резко изменял традиционный общественный уклад. Романтические грезы беспочвенной аристократии, заменяются практическим реализмом восходящих классов. Значительное крыло грузинской литературы 60-х годов боролось против крепостничества. Буржуазный демократизм внес свои общественные мотивы и требования в литературу и утвердил в ней реализм; изменилась ориентация большей части культурных работников, — они стали опираться на русскую культуру.
Программа деятелей 60-х годов базировалась на идеях передовой русской интеллигенции: Чернышевского, Добролюбова, Писарева и др. Группа писателей, боровшаяся во главе с Ильей Чавчавадзе и Акакием Церетели за новый язык, за стиль, за гуманные идеи раскрепощения народа, более или менее отвечала запросам новой жизни.
Литература второй половины девятнадцатого века получила в наследство мотивы национального пессимизма, и с усердием культивировала его. Крупный XIX-го века — Акакий Церетели был знаменосцем патриотической лирики; вместе с идеализацией истории нации, его главнейшими мотивами были: патриотизм, родина. Его разочарованность, пессимизм носили воинствующий характер. Толпа последователей А. Церетели заполняла литературу до последнего революционного периода. Но и в современной, пореволюционной литературе, эти патриотические мотивы продолжают слышаться, превратившись в спекулятивный материал для оттесненных революцией нетрудовых слоев, главным образом, выходцев из дворянского сословия.
Вслед за реализмом классиков второй половины XIX века, выступил натурализм, в лице его представителя Георгия Церетели, который давал фотографические снимки нарождающейся буржуазной общественности, царской бюрократии и выродившегося дворянства. Несколько позднее родился неоромантизм А. Казбеги, и крупным поэтом Важа-Пшавела.
Так — схематически набрасывая картину литературного развития — грузинская литература подошла к XX столетию.
Что дал XX век новой грузинской литературе? Какова была ее целеустремленность? Социальный заказ каких слоев общества она выполняла? Начало двадцатого века знаменательно классовой дифференциацией: процессу нарождения буржуазии сопутствовал процесс роста рабочего класса, с его борьбой, с его революционным движением.
Как реагировала грузинская литература на революцию 1905 года? Известная часть русской литературы подпала под влияние революционной волны, может быть, по причине своих либеральных тенденций, хотя после с такой же быстротой и еще с большей силой обволоклась туманом реакции. На грузинскую литературу тоже «грешившую» либеральностью, 1905 год не оказал никакого влияния. Большая часть с усердием продолжала патриотическую лирику Акакия Церетели.
Таким образом, грузинская литература первого десятилетия продолжала традиции прошедшего века, и по своей сущности была, если не противоположна революционному движению трудящихся, то по большей части безразлична к нему. Другая струя в литературе отличалась вульгарной ограниченностью; была пропитана эротикой, дошедшей до мании. Ярким выразителем ее явился даровитый поэт Гришашвили, воскресивший персидские мотивы и повторивший поэта восемнадцатого века Бесика, но с бульварными крайностями. Из этого периода литературы своеобразно выделяются беллетрист-«психолог» Шио Арагвиспирели и талантливый бытописатель — Д. Клдиашвили, давший разностороннюю картину выродившегося мелкого дворянства, быт которого, в саркастическом аспекте автора, становился смешным и жалким. Такой же своеобразностью творческих путей отличался поэт Галактион Табидзе. Наилучший, пожалуй, поэт двадцатого века, он имел громадное влияние на литературу, влияние сказывающееся и поныне. Образовавший, пожалуй, целую школу, романтизм Г. Табидзе, с его сусальностью и пессимистической расхлябанностью, был отражением настроений деклассированной интеллигенции.
Эти главные тенденции питали литературу XX века в первое 15-тилетие. Разбиваясь на основные, но сходные между собой течения, с одной социальной подоплекой, она не носила характера законченных «школьных» группировок; такую попытку школьной оформленности мы встречаем впервые в лице группы «Голубые Роги» — группы грузинских символистов, выступление которых совпало с началом мировой войны. Одним из источников больших претензий «Голубых рогов» была формальная отсталость тогдашней официально установившейся литературы; литература не шла дальше достижений XIX века и только трафаретно повторяла ее. Жизнь требовала нового формального сдвига, более высокой ступени развития; в этом смысле выход символистов, отчасти, был оправдан, и естественен, но символизм — декадентство, как школа с определенно упадочническими настроениями — подразумевает известную социальную подоплеку, последний этап заходящего класса.
Этой социальной подоплеки, выраженной так ярко, как, например, во Франции, — у грузинского символизма не было.
По причине экономической отсталости, в Грузии не было большого числа крупной буржуазии. «Идиллия» наших полугородов-полудеревень, была далека от грохота, грязи и ужасов гигантских городов Запада; а ведь эти факторы были питательной средой для выявления западно-европейского символизма. Не имея этих условий, грузинский символизм, возникший под сильным влиянием российского и французского символизма, вместе с искусственно занесенным настроением упадочничества крупной буржуазии, пошел по линии обслуживания мелкой буржуазии и, главным образом, вырождающегося дворянства. В то время, как в России и в Грузии революция развертывалась как мощная непреодолимая сила, «голубороговцы» усердно перенимали упадочнические настроения своих западных предтеч. Утверждая самоцельность искусства, независимость его от жизни, они, тем самым, практически исполняли социальный заказ вырождающихся слоев общества. Апология «эстетики уродства» вылилась в рамки крайнего индивидуализма, с искусственно привитыми болезненными настроениями. Само собой ясно, что «голубороговцы», претендовавшие на «революционность» в поэзии, со своим иллюзорным символическим миром теней, призраков, богемностью, с апологией городской грязи, болезней, двойниками, культом самоубийства и одуряющей вакханалии, — ничего общего не имели с революционным пролетариатом. «Голубороговцы» в известной степени культивировали и узко-националистические тенденции, подчас доходя до карикатурных империалистических стремлений.
В промежуточный период от февральской революции 1917 года, до нашего Октября (21 год) — создалась т. н. демократическая поэзия, исходящая из революционного крыла грузинской литературы.
Еще в конце XIX столетия появились такие революционные фигуры как Давиташвили — первый рабочий писатель, Игнатий Ниношвили — один из основоположников социал-демократического движения и выдающийся беллетрист. Позднее вошел в литературу талантливый поэт Гр. Эвдошвили.
Все они явились теми истоками, которые исторически питают современную пролетарскую литературу.
Демократическая поэзия, развившаяся из этих же истоков, вначале выделявшаяся своими революционными настроениями, вскоре переродилась и пожелала стать выразительницей «народа вообще». Этой пестрой, расплывчатой «народностью» она докатилась до традиционного патриотического пессимизма. Социальная сущность демократической поэзии особенно рельефно выявилась после советизации Грузии, когда вопли о «родине многострадальной» сделались еще истеричнее. Этот фланг поэзии явно обнаруживал свою мелкобуржуазную подоплеку и националистическо-меньшевистские симпатии.
Такой в общем характер имела грузинская литература в первый период после нашего «Октября», после советизации Грузии.
Для некоторой части наших литераторов революция стала роковым фактом. Социальные корни старой дореволюционной литературы находятся, преимущественно, в слоях, противоположных рабочему классу, Ясно, что пролетарская революция осознана здесь как губительный удар, и литературные представители этих слоев стремились оказать противодействие революции. Так и было. Изобретательность литературы выразилась в выработке разнообразных методов борьбы; она распалась на пассивную, активную, и тщательно спряталась под, якобы, сугубо нейтральный щит своей «специфичности». Пассивность борьбы выразилась в многозначительном молчании тех, которые вовсе еще не были литературными импотентами. Это был своего рода саботаж. Другая часть литературы перешла в наступление; ее воинствующий пессимизм без всякой маскировки был направлен против наших революционных идей. Афишируя свое недовольство, она разжигала реакционные стремления. Объектом спекуляции служил все тот же неизменный патриотизм. Обдуманная литературная галиматья сконцентрировала свое внимание на «родине многострадальной»; иногда явно, а иногда в разных аллегориях, в символах оплакивалась судьба «родины», — перманентно в поэтической «вольности» окуналось солнце в беспросветную тьму, в разных реакционных «светочах» («Кандели») рушились башни (подразумевай Грузию), и обломки немилосердно давили чувствительных, все предвидящих поэтов.
В эти годы еще не было четкой литературной политики, не было еще того литературного чутья, которое вскрывало, бы незамысловатые аллегорические замыслы, очень хорошо понятные тем, для которых они были предназначены. Тогда еще не вполне была осознана роль литературы, как острейшего орудия классовой борьбы. Анти-революционные слои учли этот способ борьбы и использовали его. Знаменем этих реакционных настроений, кроме небольших журнальчиков и книг, был журнал «Илиони», издававшийся под руководством К. Гамсахурдия; здесь сконцентрировались как активные, так и «нейтральные» писатели. Экспрессионистические кривляния и христианский мистицизм Гамсахурдия и его соратников носили явно враждебный характер.
В первые революционные годы «голубороговцы», спокойнейшим образом продолжали пропаганду своих упадочнических настроений, как будто бы ничего не случилось, ничего не изменилось в общественной жизни в соотношении сил. «Мечтающие газели» (журнал символистов) еще более старательно разводили декадентские ужасы, теперь уже сложенные с более реальными и «низменными» мечтаниями. Демократические поэты (Оболи-Муша-Тавадзе, Абашели, Рухадзе, Вардошвили и др.), явно оплакивали меньшевистскую Грузию и лили потоки поэтических слез. Что литературу нельзя мыслить вне социальной обусловленности — что она никогда не является нейтральной — доказывает факт творческого развития поэта Гришашвили. Поэт любви, не видевший ничего, кроме женских «золотых ножек» — строго ограничивавшийся только любовными эскападами — после революции обогатился еще одними мотивом, именно патриотизмом. Он тоже начал оплакивать старый Тифлис и в историю канувшие «светлые» годы.
Антиреволюционные слои, подкрепленные НЭПом, как почвой для создания новой буржуазии, питают и обуславливают правую часть литературы, которая реставрирует упадочнические настроения и в новом виде, реакционно реагирует на нашу революционную современность. Буржуазия и остатки дворянства стараются активизировать свое творчество и утвердиться в самых различных сферах культуры, пытаются посредством этого перекинуть мост к традициям прошлого. Известная часть литературы эти стремления постаралась укрыть под щитом «вечного» искусства. В 1924 году журнал «Кавкасиони», орган «Всегрузинского союза писателей», начинал свою работу следующим заявлением: «Единственный критерий, которым будет руководствоваться в этом случае “Кавкасиони”, — это будет идея того вечного искусства, которая стоит выше преходящей литературной моды, выше всевозможной «правизны» и «левизны», — вечного искусства, которое никогда не стареет. “Кавкасиони”, по мере возможности, постарается оправдать эту линию, поскольку, конечно, это позволит настоящее положение грузинской литературы» (журн. «Кавкасиони», № 1–2, 1924 г., передовица).
Действительно, «Кавкасиони», как и позднейший орган Союза писателей «Картули Мцерлоба» старались провести эту линию. Но каковы были эти идеи «вечного искусства», это показала незамедлительно последовавшая практика грузинской литературы, явно проводившая социальные идеи антипролетарских слоев. В предпоследние годы особенно усилилось наступательное движение литературной реакции. Эта волна реакции широко развернулась после организационного соединения писателей во Всегрузинский союз (1926г., февраль), хотя первый съезд писателей декларативно принял советскую общественность и подчеркнул свое приятие пролетарской революции.
Причины упадочничества разнообразны: во-первых, наличие социального пессимизма: руководителем общественной жизни является пролетариат, в сфере его классовой воли и плановости находятся все антипролетарские слои, которые не имеют больших надежд и отрадных перспектив; часть этих слоев в лице представителей художественного слова — не обманывается иллюзией частичной стабилизации старых взаимоотношений и поэтому обволакивается туманом классовой скорби. Выявляется определенное недовольство существующим; в «невинных» формах искусства, разгораются искры враждебных настроений, которые переступают границы обыкновенного упадочничества и принимают определенно воинственный характер; часто встречаются уродования действительности и клевета на революцию.
Поэт С. Абашели в одном из своих недавних стихотворений заявляет, что «истинную» поэзию душат мелкие происшествия, выписанные из газет, что теперь «гром не печатается» и многозначительно ссылается на Бараташвили и Важа-Пшавели. Ясно, о каком «громе» болит сердце у поэта, и почему эти «мелкие» газетные происшествия ему неприятны.
Тициан Табидзе («Голубороговец») спрашивает темную «скифскую ночь», куда делось их юношество и порывы, кто так закупорил их сердца гноем и не дал «дозреть вдохновенью». Затаенное недовольство прорвалось: на шестом году революции поэт откровенно изливает свою желчь. Поэт кого-то обвиняет в том, что у него отняли молодость и порыв, сердце переполнили гноем, а вдохновенно<sic!> не дали дозреть. А ведь поэт, пожалуй, прав: адрес его обвинения — современность, тот факт, который изменил общественный уклад и стал основой новой жизни.
Тут разговор идет не о личности поэта или об отвлеченных настроениях «самобытного» слоя литературы или о каких-нибудь тяжелых условиях, отнюдь нет. Наоборот, никогда не было у грузинской литературы таких благоприятных условий работы, как теперь, никогда не было такого бережного отношения к писателю. Писательская работа возведена в особенную степень квалифицированного труда. Издаются специальные литературные журналы. ГИЗ Грузии издает всех писателей и т. д., но причина указанных настроений отнюдь не личная. Тут в лице поэта говорят осколки уходящего класса. Здесь диктует классовая воля настроения, интересы.
В последние три года издается журнал «Картули Мцерлоба», орган соединенного союза писателей, в котором принимают участие все группировки и направления. Что выявил этот журнал?
Художественная проза в грузинской литературе определенно находится в периоде творческого декаданса; она по сравнению с прошлым стала значительно слабее и вместе с тем, целиком находится в традициях этого прошлого. Современная, известная часть писателей ничего не дала, не имеется почти ни одного образца из нового быта, без различия, под каким бы углом он ни был воспринят.
Даже талантливые писатели не обнаруживают в себе способности приблизиться к современной жизни, отойти от тематики прошлой эпохи (Н. Лордкипанидзе). Вместо того, чтобы воспользоваться богатым материалом современной жизни, беллетрист старательно создает мистически-символические бутафории, с бессюжетными и расплывчато-импрессионистическими настроениями (Д. Шенгелая). Целый ряд писателей пережевывает тысячу раз пережеванный материал, выделяясь «безразличной нейтральностью».
Журнал «Картули Мцерлоба» более представлен поэзией, но и она, по фигуральному выражению Т. Табидзе, облечена в «паутинную рубашку». Если сопоставить поэзию «Картули Мцерлоба» с революционной современностью, она кажется букетом из сухих, мертвых цветов, к тому же поразительно однообразных. Ясно, что поэт, которому кажется, что «белый и тяжелый Сион (исторический храм в Тифлисе), как будто бы в его сердце воздвигнут» (К. Надирадзе), создаст только паутинно-нудную поэзию; другой поэт оплакивает себя — «плачь сердце — сердце надрезанное» (Р. Гветадзе). Все овеяно грустью.
Поэт теней как-то устал от символического миража и его тянет к деревне, потому что для него дороже улицы — роща, радуга — дороже кино; в городе он оказывается фальшив и изнежен, там же «новую осанну споет» (В. Гаприндашвили). Это называется «тоже лицом к деревне».
Излишне говорить, насколько общественен и современен поэт, который лежит на персидском ковре и думает том, что к нему «не идет имя и слава» (Г. Цецхладзе).
Минуя эту кажущуюся безразличность и воинствующую активность правой части писательства, нужно отметить другой важнейший процесс в сегодняшней грузинской литературе: именно ее попутнические тенденции.
Социалистическое строительство, нарождающийся новый быт оказали сильное влияние на грузинскую литературу, произвели и производят в ней сложный процесс дифференциации; наиболее сильные и жизнеспособные слои грузинской литературы идут по линии не декларативного, а творческого приятия революционной современности.
Помимо подлинно попутнических тенденций, необходимо отметить курьезы, связанные с вопросом попутничества. Некоторые товарищи оказываются настолько наивными, что не отличают декларативные заявления от творческих фактов. Вся грузинская литература своими декларациями находится с революционной современностью, как будто «по пути», но творчеством, художественными фактами далека не вся она попутническая; да этого и не может быть, — перерождение возможно для наиболее жизнеспособных, а те слои, которые в творческом отношении уже иссякают, к таким метаморфозам неспособны. Для уточнения вопроса о попутничестве нужно учесть определенную двойственность, которая свойственна грузинским писателям и группировкам. Например, писатель Н. Мицишвили по своей практической деятельности идет, безусловно, по пути с нами, но по своему творчеству, он часто возвращается к упадочному символизму, у него это, очевидно, выходит стихийно, неосознанно. Но бывают и другие видоизменения. Можно ли считать целиком группу «голубороговцев» попутнической? Конечно, нельзя, несмотря на неоднократные декларативные заявления. Во-первых, нужно производить и среди них дифференциацию, для этого предпосылки есть; во-вторых, нельзя по случайным попутническим настроениям, выявленным этими писателями, окончательно считать их попутчиками. Если Тициан Табидзе пишет стихотворение о Сталине довольно-таки мифологически и вслед за ним опять разворачивает картину на фоне старого Тифлиса, с апологией его героев, пьянства, с братанием шарманщиков и поэтов, со всей обывательщиной, — то первое стихотворение не искупает все последующие, и Табидзе со своими коллегами не становится попутчиком, пока что, во всяком случае[1]. Попутчиком нельзя заделаться также и призывом: «Товарищи, уже пора оторваться от старых корней» (Паоло Яшннли).
Голубороговцы в настоящее время являются почти законченными и по своим прошлым традициям неспособными на новое перерождение.
Также осторожно нужно подходить и к представителям других группировок и течений в смысле оценки творческой спаянности их с современностью. Курьезы в этих случаях бывают частые. Например, поэт Абашели в первом номере «Картули Мцерлоба» пишет почти попутническое стихотворение, более или менее близко осознающее наше строительство, во втором номере того же журнала «громы» мечет на современную поэзию, «выписывающую маленькие происшествия из газет»[2].
Больше всех приблизиться к нашей действительности и революционным стремлениям удалось писателям-одиночкам, в творческом отношении отличающимся большим удельным весом. Процесс попутничества постепенно охватывает новые слои литературы и как-то определеннее оформляется; так, например, в последнее время сорганизовалась группа «Арифиони», в которую вошли творчески наиболее сильные писатели, которые выявили тенденции попутничества. Но, несмотря на это, мы «Арифиони» пока не можем рассматривать, как попутническую организацию. Само по себе создание группы «Арифиони» должно было знаменоваться дифференциацией в правой части литературы и в известной степени противопоставляться ей. (Ниже мы скажем, что получилось на деле). Творческие данные писателей из «Арифиони» давали значительные предпосылки для успешности этого процесса. В группе «Арифиони» выделяются писатели: Галактион Табидзе, Мих. Джавахишвили и С. Шаншиашвили. Поэт Галактион Табидзе прошел зигзагообразный путь деклассированного интеллигента, в первые годы революции поддавшегося было влиянию реакционно-патриотических настроений, но потом творчески осознавшего размах революции.[3] Однако, романтическое приятие революции было причиной того, что впоследствии его вновь захлестнула волна упадочничества. Весьма возможно, что Галактион Табидзе сможет преодолеть этот кризис, и вновь пойдет по линии здоровых стремлений современности; для этого у него есть все данные, но не исключена возможность еще более сильного ухода в упадочнические настроения.
В современной художественной литературе выдающимся писателем является М. Джавахишвили, выявивший себя в послереволюционные годы. Это обстоятельство должно было бы стать для писателя решающим, но инерция традиций оказалась настолько сильной, что он не мог найти своего лица и довольно долгое время работал на «нейтральном» материале. Начав работу приключенческой бульварщиной (большой роман «Квачи-Квачантирадзе»), он мало-помалу перешел на безразличные психологические вещи, не отличающиеся никакой оформленной социальной установкой. Джавахишвили, как писатель, имеющий возможность вплотную подойти к современности, заметить и воспроизвести характерные черты нового быта, зарекомендовал себя лишь романом «Джакос хизнеби», в котором видна попытка охватить основные тенденции нашего быта. Роман высмеивает и во всей жалкой наготе выводит бывшего человека, аристократического интеллигента, который до того, пока революция не сделалась фактом, был ярым «революционером» и «общественным деятелем». Тип интеллигента, способного только рассуждать, подхвачен метко и обрисован в густых красках; с другой стороны четко очерчена фигура предприимчивого кулака, использовавшего революцию в интересах своего обогащения и забравшего целую деревню в свои лапы, но в конце концов побежденного новыми силами деревни. Характерна для Джавахишвили его способность обрисовывать исключительно только «бывших людей». Он показывает, как например, в «Джанкос хизнеби», вырождение этих типов. Но других типов — положительных героев дня, — у него нет. Такая односторонность показывает, что автор пока еще не может осознать или прочувствовать новые элементы, формирующие жизнь. Джавахишвили нужно еще в известной степени преодолеть себя — отойти от того «нейтрального» материала, который в последнее время мало-помалу охватывает его. Тогда перед ним откроется возможность стать подлинным попутчиком революции и современным писателем. Однако, такая перспектива сомнительна. Своим последним произведением «Дампатиже» Джавахишвили выявил тенденции — ново-буржуазного писателя; рассказ «Дампатиже» является, во-первых, апологией собственности, во-вторых, клеветой на быт новой советской деревни.
Творчество самого плодотворного писателя С. Шаншиашвили выявляет его как законченного крестьянского писателя. С. Шаншиашвили — крестьянский поэт, поющий хвалебные гимны крестьянину, деревне, земледельческому труду; его творческий материал развертывается исключительно на фоне деревенской жизни, со всей сочностью, свежестью и мифологичностью, свойственной крестьянскому воображению. Органическим попутчиком революции, прежде всего, имеет возможность стать крестьянский писатель. И, действительно, С. Шаншиашвили является сравнительно установившимся попутчиком. Ряд других писателей (Киачели, Горгадзе, Сулиашвили, Метревели, отчасти Мосашвили), имеют тенденции постепенно осознать современность и в своем мировоззрении и подходе к оформляемому материалу — революционизируются, что служит залогом того, что они станут попутчиками революции. Но этот процесс очень сложный и целиком лежащий еще впереди.[4]
Все вышеозначенные писатели и направления, литературно выявили себя, за некоторым исключением, до революции. Но каковы тенденции той непролетарской литературы, которая выросла после революции? Вырождающийся слой еще пытается показать свою жизнеспособность и выявить себя, тем более, что НЭП представляем до некоторой степени, почву для создания новой буржуазии и вместе с этим, реставрации художественных традиций прошлого. Таким анахроническим примером является ряд молодых писателей, появившихся после революции, но ориентирующихся на мещанские, мелкобуржуазные слои, вмещающих все тенденции обывательской психологии.
Кроме этих одиночек, после революции выступил и грузинский футуризм, который до последнего времени был далек от революционных стремлений и по своей сущности не являлся футуризмом; эта группа молодежи начала свою работу продолжением декадентства «голубороговцев». В первое время «кустарная мастерская» грузинского «футуризма» своей творческой практикой не была в левом фланге грузинской литературы. «Футуристы», работая без четкого идеологического оформления, считали свою деятельность началом художественной «левизны». Они не понимали, что большим писателем в современности станет тот, кто осознает новый материал, новую формацию общественности, исполнит социальный заказ не отмирающих, исторически обреченных классов, а восходящего класса, что отвлеченной «самобытной» левизны не существует; что левизна должна быть органически спаяна с социальной установкой и, в последнем счете, с политическим мировоззрением. За (последние годы, эта группа значительно продвинулась в сторону революции, Полевение пошло не только по линии декларационной, но и творческой. Как четко определившийся попутчик выдвинулся поэт Сим. Чиковани; из прозаиков нужно отметить Дем. Шенгелая, как способного и близкого к современности писателя. Процесс самоопределения еще не кончен: происходит расслоение, в результате которого выкристаллизовывается подлинно левая часть. Усиливаются тенденции сближения с пролетарской литературой, которые клонятся к созданию единого левого фронта против правой литературы.
Кроме этой разновидности новой литературы и смежной с ней незначительной группы эпигонов «голубороговцев» и подражателей первобытному пессимизму Гал. Табидзе, все новые здоровые начинающие силы, творчески клонятся к пролетарской литературе.
В настоящее время пролетарская литература находится в процессе непрерывного количественного и качественного роста. По своей сущности являясь участником активного строительства жизни и своей способностью эмоционального воздействия, организовывая психику массы в направлении коммунизма, пролетарская литература устанавливает все более тесную и нормальную связь с новой читательской массой. Новая общественность, в противовес законченной и иссякшей литературе, создает свою литературу, выдвигая новые силы; этот процесс идет скорым, темпом и действительность литературы, уже фактами доказывает, что имеется реально действующие, жизнеспособные силы в лице пролетарской литературы, работа которой постепенно преодолевает традиционный литературный застой и является мощным орудием культурной революции.
Пролетарская литература создалась не только в последние годы, она в своем развитии имеет несколько периодов: ее зачатки и развитие начинаются вместе с рабочим движением. Мы имеем ряд творцов в восприятии которых перелилось это движение и художественное слово которых стало своеобразным орудием классовой борьбы: Ниношвили, Давиташвили, Евдошвили — являются первыми писателями борцами за конечную победу трудящихся. Уже с конца XIX-го века беспрерывно работает ряд рабочих поэтов, творчески выявивших себя еще в годы реакции, как-то: Хечуашвили, Навтлугели, Шинатехели и др., непосредственная связь которых с гущей пролетариата была предпосылкой бдительного классового самосознания. Но, несмотря на эти значительные истоки, создание пролетарской литературы все-таки совпадает с периодом революции. Первые годы революции выявили целую плеяду пролетарских писателей — С. Эули, И. Вакели, Н. Зомлетели, П. Самсонидзе И. Лисашвили и др., которые внешнюю обстановку рабочего (машина, город, труд) и стремления пролетариата овеяли поэтическим ореолом. Эти поэты характеризовались космическим восприятием революции; период военного коммунизма сказался на них и тем, что они почти ограничивались отвлеченной тематикой борьбы и труда и в известной степени создали культ машины и идеализировали рабочего вне конкретного осознания нового быта. В оформлении материала первая плеяда пролетарских писателей не отличалась критической переработкой готовых форм старой литературы, что создает двойственность, плохо отражающуюся на пролетарской литературе. Несмотря на эти неизбежные для первого периода отрицательные стороны — творчество первых пролетарских поэтов было значительным явлением в обстановке обостренной классовой борьбы и при наличии общего литературного застоя. В последующие периоды эти пролетарские поэты сумели более конкретно подойти к строительству новой жизни и расширить свой тематический материал. Этот сдвиг сказался очень положительно; так, например, даровитый поэт Вакели, более всех близкий к индустриальному пролетариату, в последнем периоде своего творчества пытается конкретно осознать будни нашего строительства. Из первой плеяды пролетарских поэтов своеобразностью своей литературной фигуры выделяется поэт-коммунист Зомлетели. Зомлетели по своей тематике и характеру образов родственен крестьянской поэзии, но (прошедший путь демократической поэзии) по своей идеологии органически связан с пролетарской литературой.
Своей конкретностью и классовой выдержанностью выделяется работа пионера пролетарской поэзии Сандро Эули.
Пролетарская литература, создаваемая всеми теми, кто смотрит на мир «глазами пролетариата», в первую очередь черпает новые силы из рядов революционен молодежи и широкого рабкоровского движения.
Последующий период грузинской пролетарской литературы пополнился исключительно молодыми силами — комсомол выдвинул ряд значительных имен (А. Машашвили, Ецрели-Каладзе, Феодосишвили, В. Луарсамидзе, Полумордвинов и др.), из революционной молодежи, тех, кто находился под непосредственным влиянием комсомола и впоследствии влился в него (К. Лордкипанидзе, Д. Рондели и др.)
Новые силы пролетарской литературы в первую очередь поставили творческой задачей конкретное осознание нового быта и в связи с этим — должное участие в буднях нового строительного периода. Затем, энергия их была направлена на критическую переплавку всех существующих предыдущих форм, для выработки своей новой формы, соответствующей новому творческому материалу. Выдвинутое требование формального сдвига было более чем своевременно. Вопрос формы для пролетарской литературы стоит более широко, чем для какой-нибудь литературной школы. Пролетарская литература не школа, а движение, которое критически использует все предыдущие формы и достижения, и постепенно обрабатывает свою. Новые кадры грузинской пролетарской литературы, учтя это, начали интенсивную работу и в настоящее время имеют ряд достижений.
Залогом мощи пролетарской литературы является то, что пролетарские писатели, органически сходясь в основном целеустремлении — имеют свои индивидуальные фигуры. Если Машашвили более удается развернуться в практическом разговорном языке, то Лордкипанидзе имеет установку на лирику — эмоцию, ему удается давать творческий материал через спектр личных переживаний.
Творчество пролетарских писателей само по себе является классовым противопоставлением всей остальной литературе. Выросший в рядах комсомолии Машашвили внес в литературу ее стремления, порывы. Его Лирика — лирика борца-поэта, лишенная салонной рафинированности. Машашвили, преодолевая наследство классического и ближайшего прошлого, показывает формацию психологии нового человека («Я и Бараташвили». Пролетарский поэт не является ограниченным в своем тематическом выборе — главная особенность его — это классовый подход ко всякому явлению, теме. Когда Лордкипанидзе переоценивает патриотический угар («Предкам»), развалины прошлого и давящие сознание исторические имена, то в этом чувствуется совершенно новый человек, строящий новый мир. Поэт осознал, что его работа тоже является утилитарно значительным фактором строительства новой жизни («Поэт к массам»). В своей богатой лиричности он реагирует на все чувствами пролетарского поэта. Даже в поэтической трактовке вопросов любви, женщины Лордкипанидзе выказал классовую меткость и чутье. («Письмо к возлюбленной») К. Каладзе, тоже выдвинувшись из комсомолии, интенсивно работая над формой, дает перспективу нового строительства («К горам Энгури») пытается в маршевых, («Идем») боевых настроениях дать ритмику новой жизни. Наличием неустанной классовой бдительности выделяется поэт Феодосишвили, органически переживающий становление нового быта. Главное то, что пролетарские поэты неустанно стоят на чеку классового противопоставления и, сопротивляясь «запарнасиванию»,— переносят свою работу и на конкретно-политические темы; в этом отношении характерны недавние стихотворения Феодосишвили «Вождю» и К. Лордкипанидзе «Письмо к Ною Жордания». Из комсомолии за последний год еще выдвинулся талантливый поэт Д. Нароушвили; вместе с ним Хоштария, Бобохидзе и Качахидзе.
Ряд пролетарских писателей работает в художественной прозе. Полумордвинов и Лордкипанидзе уже выявили себя способными беллетристами и дали ряд значительных произведений. Полумордвинов пытается дать быт рабочих на фоне строительства («Два солнца»), К. Лордкипанидзе в романе «Мох» остро ставит выпуклые вопросы нового быта, перерождение борца — комсомольца. В общем, слабая пока художественная проза, за последнее время показывает признаки интенсивной работы, открывающей перспективы. Последние номера журнала «Пролетарули Мцерлоба» (ежемесячный орган пролетарских писателей) показывают, что ряд начинающих пролетарских писателей имеют известные достижения; в области прозы начал работать поэт П. Самсонидзе, первым опытом зарекомендовав себя с лучшей стороны.
Развитие пролетарской литературы не проходит безболезненно; слабость пролетариата, окружение большой мелкобуржуазной обывательской массой и круг непролетарской упадочнической литературы, — оказали на пролетарскую литературу влияние, и в известный период некоторая ее часть пошла по линии ряда уклонов. Каладзе, Вакели, Машашвили, проникшись нейтральной безразличностью, выявили патриотические чувства, во многом сходные с настроениями старых писателей. Обывательская масса предъявляет ряд требований писателем и линия наименьшего сопротивления подразумевает «потрафление их вкусам»: стихотворение «Дариали» Машашвили, «Родина» Каладзе (одно время и работы Вакели) являются именно документами такого «потрафления». Нейтральная безразличность для пролетарского поэта означает потерю классового самочувствия и сползание с рельс пролетарской идеологии. В настоящее время эти уклоны — дело прошлого; они в большей части уже окончательно изжиты. Но пролетарская литература требует исключительного внимания для избежания опасностей влияния непролетарской среды. Коллективная спаянность пролетарских писателей должна быть противопоставлена распыленности и слиянию с общими литературными традициями; эти последние опасности должны быть изжиты некоторыми пролетарскими писателями. Грузинская пролетарская литература, представляя своими достижениями значительный удельный вес, при условии сосредоточения пролетписателями энергии на учебе творчестве и бдительной самокритике — имеет все данные для достижения гегемонии.
[1] Сноска в тексте: В последнее время Т. Табидзе постарался перейти на конкретный революционный материал (отрывок из поэмы «1918 год»), но исключая некоторые хорошо сделанные эпизоды, эта работа в общем художественно слаба. Б.Б.
[2] Сноска в тексте: В последнее время творчество Абашели проникнуто желанием закрепить попутнические тенденции.
[3] Далее в ЧМ было: Этот крупный поэт современности был первым искренним попутчиком революции.
[4] Сноска в тексте: Не так давно группа «Арифиони» выпустила сборник, который не внес ничего попутнического в творчество этих писателей, а значительная часть из них выявляла определенно правые тенденции. «Арифиони» выступила с «левой» декларацией, но ее «левые» фразы даже частично не оправдались. В сборнике помещена обширная статья Геронтия Кикодзе, фактически являющаяся платформой группы. Статья эта отличается редким непониманием задач советского писателя и путается в реакционных и националистических традициях. Разбору ее мы посвятим специальное место в ближайших номерах нашего журнала<sic!> Б.Б.